20231226 Спас

Вне эфира, интересная дискуссия с ведущим. Он продвигал тезис, согласно которому Евросоюзу грозят семьдесят лет коммунизма, как раньше в России. Я вылупил глаза: Вы это сейчас серьезно? А он: я бывал долго и неоднократно в Европе, знаю, о чем говорю.

Я уж не говорю, что ведущий слишком молод, чтобы помнить Советскую Россию. Но в Западной Европе, и в частности в Италии, я прожил тридцать лет, плюс два года в Бельгии, исколесил всю Европу, даже в таких неизвестных карликовых государствах, как Андорра, Люксембург, Лихтенштейн. Ни разу не был в Ирландии и Исландии, а так – был везде.

Итак. Грядет коммунизм? Премьер-министр Италии Мелони – глава правой пост-фашистской партии. Действующий премьер-министр Нидерландов Марк Рютте – правоцентрист. Предполагаемый будуший премьер министр Нидерландов Герт Вилдерс – правый. Французский президент Эмманюэль Макрон – центрист. Глава Еврокомиссии Урсула Фон Дер Ляйен – правоцентрист. Глава Европейского Совета Шарль Мишель – правоцентрист. Глава Европарламента Роберта Метсола – правоцентрист. Замечу, кстати, что все они выступают за поставки оружия Украине. Коммунизм, говоришь? Ну-ну…

Полный выпуск передачи: Спас, Рутюб

Антонио Грамши и его опыт: почему безразличие рождает мятеж

Итальянский политолог Марк Бернардини о наследии легендарного философа, истоках грамшианской идеи завоевания консенсуса и культурной гегемонии.

РИМ (ИА Реалист). Про Антонио Грамши писали и пишут все, кому не лень, в том числе про его «советский» период. Мне интересней поразмыслить о его актуальности в XXI веке, особенно с оглядкой на современную Россию. К примеру, вот что писал 26-летний Грамши 11 февраля 1917 по поводу равнодушия, за две недели до Февральской революции в царской России:

«Ненавижу равнодушных. Я считаю, что жизнь должна быть партизанской. Живущий по-настоящему не может не быть гражданином и партизаном. Безразличие – это абулия, это паразитизм, это трусость, это не жизнь. Поэтому ненавижу равнодушных.

Безразличие – это мертвый груз истории. Безразличие сильно влияет на историю. Он действует пассивно, но действует. Это смертельный исход; это то, на что нельзя рассчитывать; это то, что расстраивает программы, опрокидывает лучшие планы; это грубая материя, которая душит разум. То, что случается, – зло, поражающее всех, – происходит потому, что масса людей отказывается от своей воли, позволяет издавать законы, которые может отменить только восстание, позволяет людям прийти к власти, которую может свергнуть только мятеж. Между абсентеизмом и безразличием несколько рук, не контролируемых никаким контролем, плетут паутину коллективной жизни, а масса игнорирует, потому что им все равно; и тогда это кажется фатальностью, которая овладевает всем и вся, кажется, что история – не более чем огромное природное явление, извержение, землетрясение, жертвами которого становятся все, те, кто хотел, и те, кто не хотел, кто знал, и кто не знал, кто был активен, и кто равнодушен. Одни жалобно хныкают, другие непристойно ругаются, но никто или немногие спрашивают себя: если бы я тоже выполнил свой долг, если бы я попытался отстаивать свою волю, случилось бы то, что случилось?

Я ненавижу равнодушных и за это: потому что меня раздражает их крик о вечной невинности. Я требую от каждого из них отчитаться о том, как они выполнили задачу, которую жизнь ставила и возлагает на них каждый день, что они сделали и особенно то, что не сделали. И я чувствую, что могу быть неумолимым, мне не нужно тратить свою жалость, мне не нужно делиться с ними своими слезами.

Я партизан, живу, чувствую активность будущего города, который строит моя сторона, и она уже бурлит в совести моей стороны. И в нем социальная цепочка не давит на немногих, в нем всё, что происходит, не является результатом случайности или смертельного исхода, а является разумным делом граждан. В нем нет никого, кто стоял бы у окна и смотрел, как немногие жертвуют собой, падают в обморок. Я жив, я партизан. Поэтому я ненавижу тех, кто не принимает чью-то сторону, ненавижу равнодушных».

Разумеется, Грамши не мог знать всего того, что знаем мы, век спустя. Однако юный Грамши уловил самую суть вопроса: насколько наше безразличие способствовало распространению фашизма в Италии и Испании, нацизма в Германии, фашистские военные перевороты в Чили, в Греции, на Украине? Насколько оно позволило тридцать лет тому назад распространиться новым чернорубашечникам в России – стране, победившей коричневую гидру нацифашизма? Насколько оно не чревато последствиями сегодня, когда есть отдельные лица, всего лишь несколько лет назад заявлявшие, что «все, что нам мешает, должно аккуратно, но твердо удаляться путем депортации», называвшие евреев «жидами» и предлагавшие «подогреть их цехинами»?

«Фашизм представил себя антипартией, он открыл свои двери для всех кандидатов, он уступил место неполному множеству, чтобы прикрыть дикий поток страстей, ненависти и желаний лаком смутных и туманных политических идеалов. Таким образом, фашизм стал фактом обычая, он отождествил себя с антисоциальной психологией некоторых слоев итальянского народа, еще не измененной новой традицией, школой, сосуществованием в хорошо организованном и управляемом государстве».

Представляете? Это всего лишь 26 апреля 1921 г., Грамши всего-то тридцать лет. Фашисты в Италии уже существовали, но фашизма как такового не было. Театральное шествие (марш, поход) фашистов на Рим будет иметь место лишь полтора года спустя, после чего король доверит Муссолини формирование нового правительства. Ничего не напоминает? Кстати, тогда мой итальянский дед и познакомился с ним. В общем, грамшианская идея завоевания консенсуса и культурной гегемонии, мягко говоря, мало имеет общего с насилием, которое учиняли фашистские молодчики на протяжении последующих двадцати лет.

«Восстаньте, потому что нам понадобится весь ваш энтузиазм. Организуйтесь, потому что нам понадобятся все ваши силы. Учитесь, потому что нам понадобится весь ваш интеллект», – призывал Грамши.

Чем не призыв к сегодняшней молодежи? Только совсем в другом русле.

«Партии – это организующаяся демократия».

Нет, это уже не Грамши, а его соратник – Пальмиро Тольятти.

Марк Бернардини – итальянский политолог, лингвист, специально для ИА Реалист

Освобождение (от) труда

Со времен нашей жизни в пещерах, и особенно после промышленной революции, человечество следовало принципу: кто не работает, тот не ест.

В 70-х и 80-х годах я начал работать, переводя различные истории из советской научной фантастики (на итальянском языке).

Данный сугубо капиталистический принцип все реже и реже соответствует действительности: с появлением новых технологий, люди все менее и менее востребованы на работе, однако кушать всем нужно, иначе рано или поздно мы перебьем друг друга к чьей-нибудь матери.

Я имею ввиду, что в течение последних сорока лет я был сторонником освобождения и избавления человека от труда, и он, следовательно, сможет посвятить себя, например, искусству, литературе, науке.

Что ж, именно поэтому я лично остаюсь убежденным сторонником коммунизма: разве не об этом говорили Маркс и Энгельс в своем Манифесте, и не опасались ли они сохранения того (то бишь нашего сегодняшнего) мира?

Я не намерен обсуждать вопросы, с которыми столкнулся данный проект в двадцатом веке, но давайте обсудим принцип и перспективу.

Кстати, я недавно писал на эту тему именно здесь: «Технологии в помощь коммунизму».

В догонку, искал картинку для данной моей статьи, нашел вот эту прелесть!

Преступления Модеста

[Автор: Альмудена Грандес. Перевод с испанского на итальянский язык: Дино Бернардини. Опубликовано в журнале «Славия», №2, 2006 г., стр.171-175. Перевод с итальянского на русский язык: Марк Бернардини

Модест переосмысливает свою жизнь. Сел за стол у окна и заказал бутылку газированной минеральной воды вместо ежедневного утреннего кофе. Когда Модест отказывается от кофе, это потому, что для него это плохой день, или от ощущения горечи всей жизни, удушающего, пыльного послевкусия, не уступающего мнимой радости пресных суматошных пузыриков. Модест смиряется, удаляет стакан, думает о своей жизни.

Не простая задача, поскольку его первое воспоминание похоже на головоломку, в которой не хватает кусочков. У него нет детских воспоминаний ни о своем отце, ни о матери до шести лет. Далее он помнит только свою бабушку, которая дома была одета всегда в черное, но которая носила разноцветную одежду, когда она брала его в столовую Социальной Помощи. Теперь он тронут, вспоминая тот запретный, тайный, подпольный траур, но тогда это казалось ему нормальным. У нас и так достаточно проблем, говорила бабушка, а он, ничего не понимая, кроме того, что у них и без этого было слишком много проблем, даже не смел спрашивать.

Когда его мать вышла из тюрьмы, он не узнал ее. Он проводил так много времени, ожидая ее, воображая ее, глядя на ее фотографии каждую ночь, что он полагал, что его встреча будет похожа на сцену из фильма. Вместо этого, эта деликатная, уставшая пожилая женщина, с трудом взявшая его на руки и со слезами на глазах, показалась ему неизбежно чужой. Восемь лет спустя, когда вышел его отец, все было проще. Он был уже почти мужчиной и у него было слишком много времени, чтобы подготовиться к этой встрече.

Тогда Модест уже знал, что они были коммунистами: его мать - коммунист с подросткового возраста, его отец - коммунист со времен войны, его дед - коммунист, пока его не расстреляли у стены Восточного кладбища, его бабушка - коммунист, которой было опасно носить траур по мужу. Они были коммунистами, и из-за этого он никогда не знал, сколько людей придет поесть к ним в дом каждый день; ни для кого было печенье и пончики, которые женщины готовили по возвращении с работы; ни кого он мог обнаружить заснувшим в его постели после обеда. Потому что они были коммунистами, а быть коммунистами было этим, отдавать и отдаваться, помогать, делиться с другими, рисковать. По крайней мере, такой была жизнь Модеста.

Если бы они были католиками, думает он сейчас, они были бы причислены к лику святых. Если бы они были анархистами, их бы считали очень симпатичными. Если бы они были фашистами, никто бы не проявил дурного вкуса упоминать об их прошлом. Если бы они были социалистами, они были бы достойны восхищения. Но они были коммунистами, и были, и есть, и будут, всегда будут виновны. Как любопытна жизнь, думает Модест и думает о себе и о тех, кто когда-то носил одну и ту же рубашку, ту же кепку, ту же форму, что и убийцы его деда, и которые теперь более невинны, более понятны, менее опасны, чем трупы их жертв. Как любопытна судьба, думает Модест и думает о своей собственной жизни и жизни многих других, убитых, заключенных в тюрьму, сосланных, разрушенных, покоренных историей, осужденных на ношение тяжести преступлений на вечно открытом шраме их памяти о преступлениях, которые они никогда не совершали. Насколько любопытна эта страна, думает Модест, где итог целой жизни стоит меньше, чем миг покаяния, и где национальный ярлык, используемый даже для маркировки апельсинов, никогда не используется, чтобы отличить тех, кто боролся за свою страну против иностранного захватчика.

Модест думает о своей жизни, о человеке, который никогда никого не убивал, у которого нет воспоминаний о своей матери до шести лет или об отце до четырнадцати лет, который не знал своего деда и не видел свою бабушку, одетую в траур вне дома, который никогда не знал, сколько людей придет поесть к нему домой, или кто спит в его постели в середине дня; который никогда не сомневался в имени, фамилии врага или вере, которой было бы лучше для всех не иметь, и от которой, конечно же, они никогда не отказались. У него были надежды, в течение многих лет он надеялся, что кто-то расскажет другую часть истории, ту единственную часть, которую он может рассказать, единственный, кто выжил, единственный, кто знает. Давать посвящать себя, помогать, делиться с другими, рисковать, и входить, и выходить, и вновь входить и выходить, и проводить жизнь входя и выходя из тюрьмы. Но он смотрит телевизор, читает газеты, смотрит в витрины книжных магазинов и в его возрасте обнаруживает, что это та часть истории, которую, видимо, никто не хочет рассказывать.

Модест думает о своей собственной жизни, о жизни испанских коммунистов, у которых никогда не было никакой другой силы, кроме как сдаться, и которые никогда не сдались. Он знает, что в других странах дела пошли иначе, но эта история не его. Хотя никто этого знать не хочет.

(Из EPS, еженедельное приложение к El País, 17 апреля 2005 г., стр. 126. Публикуется с любезного разрешения автора)

Примечание переводчика, Дино Бернардини

Главный герой этого короткого рассказа - это персонаж, который резко контрастирует с образом коммуниста, который к настоящему моменту сумели внушить средства массовой информации, как будто в истории мира коммунистов можно отождествлять с мучителями Сталинских лагерей, забывая, что в таких странах, как Италия или Испания, мучители были другого политического цвета, где коммунисты, да, также участвовали здесь в трагедии лагерей, но в том смысле, что они были внутри, они были жертвами. В конце концов, закрывать глаза на реальность - не новое явление. Гарольд Пинтер сказал много лет назад:

«Однажды вечером я был на вечеринке. Я подхожу к двум турецким леди, которые болтали между собой:

- А как насчет пыток, которые происходят каждый день в вашей стране?

Они смотрят на меня в изумлении.

- Пытки? Какие пытки?

- Но как? Разве вы не знаете, что десятки мужчин подвергаются пыткам каждый день в вашей стране? ...

- Нет, вы не правы, пытают только коммунистов... »

[Гарольд Пинтер, Театр, том I, Турин, Эинауди, 1996, с. XI].

Старый испанский коммунист этой истории знает сегодня, конечно же, о сталинских концентрационных лагерях, он знает об ужасных преступлениях, совершенных его стороной во имя того, что для Маркса должно было быть «царством свободы», как должны знать его противники - даже если добросовестно или недобросовестно, они игнорируют - что фашистские и франкистские преступления были совершены людьми с их стороны. Модест лично знал о зверствах режима Франко, того режима, который еще десятилетия спустя после победы «гарротировал» своих поверженных противников. Но история о нем и его семье не мешает ему признать, что «в других странах все пошло иначе, но эта история не его. Хотя никто этого не хочет знать».

Технологии в помощь коммунизму?

Получил интересный комментарий к своей статье «Цели социализма»:

Цель у социализма, как переходной стадии, построение коммунизма. Коммунизм не ставит себе целью накормить всех так, чтобы изо рта вываливалось, это должен социализм сделать. Коммунизм - это окончательное освобождение человека от необходимости трудиться ради зарплаты. Коммунизм – обеспечение возможности каждому жить своим любимым делом. Это высшая свобода человека.

При такой свободе количество штанов в шкафу – значения не имеет. Такая свобода рождает уже совсем другие потребности и другие понты. Но путь к этому лежит именно через социализм, который должен был советскому человеку обеспечить такие «джинсы», которые вызывали бы у американцев чувство жгучей зависти.

На самом деле, коммунизм - это гораздо большее, и возвышенное. Подумайте сами: в противном случае, современные технологии ведут нас к коммунизму.

Когда-то, раз в месяц, мы стояли в очереди в бухгалтерию за зарплатой, потом зарплаты стали переводить на банковский счет, и мы стояли в очереди в банке. Появились банкоматы, изредка в них бывает очередь, но все же. При командировках заграницу, приходилось заранее менять рубли на валюту (заграницей поменять рубли было невозможно). Дальше появились дебетовые карты (я настаиваю: «кредитные» карты - совсем другое, попросту лохотрон), стало не важно, в какой валюте у нас счет, мы начали ею оплачивать крупные покупки.

Еще совсем недавно, года три назад, в Вероне, столкнулся с отказом оплаты «минималки» (5 €, 400 ₽) для своего итальянского номера сотовой связи, дескать, карты принимаются только для покупок не ниже 15 €, пришлось выйти, найти банкомат, взять наличные и вернуться к оператору. Замечу, что уже тридцать лет тому назад, в аэропорту в Амстердаме я купил по карте зубную пасту, для них это было в порядке вещей. Теперь, при желании, у нас даже пластиковой карты нет, все в телефоне, платим хоть за холодильник, хоть за буханку хлеба.

Это я все к тому, что уже сейчас мы все меньше имеем дело с купюрами: работаешь, покупаешь, кушаешь, работаешь. Нет, это, конечно, не коммунизм, хотя остается только гадать, что нас ожидает с этой точки зрения в недалеком будущем. И все же, если не тратить больше чем получаешь (вот он, капиталистический принцип «жить в кредит»), мы постепенно освобождаемся от привязанности денег к труду. А вот коммунизм (от латинского commūnis, «общий») - теоретический общественный и экономический строй, основанный на общественной собственности на средства производства, чем обеспечивается социальное равенство. Коммунизм ставит себе целью отмену частной собственности и освобождение человека и общества от экономического и социального гнёта. До такого, человечеству еще расти и расти.

Принципиальность итальянских коммунистов

На дворе шел 1982 год, и было мне всего двадцать лет. В нашем поколении, в Италии, все мы «занимались» политикой, в смысле, что не было среди нас равнодушных, все были ангажированными. Я тогда состоял в ИКФМ, это аналог советского Комсомола, Итальянская Коммунистическая Федерация Молодежи, и был секретарем организации в одном из двадцати Римских административных округов.

В том году проходил наш Римский съезд, разумеется, я был на нем делегатом, и должен был выступить. А мне было, что сказать. Меня многое не устраивало по партийной линии, но мы тогда умели спорить до посинения, а дальше сплоченно проводить «в массы» линию большинства. Сейчас, каждый, кто не согласен даже по пустякам, просто выходит из партии и создает новую, по своему образу и подобию, а на выборах получает ноль процентов с хвостиком. Последствия налицо. Ну, да ладно, не в этом суть.

На съезд, как было принято, приехал также представитель ИКП (итальянской компартии), в том году это был Джерардо Кьяромонте, член национального секретариата партии. Мы тогда считали его «правым». Что ж, всего лишь девять лет спустя он станет одним из тех руководителей, кто эту партию распустил. Выходит, мы были недалеки от истины.

В те годы, среди своих товарищей я слыл, мягко говоря, каким-то чудаковатым романтиком. Хотя, с другой стороны, Антонио Грамши говорил, что любое революционное движение – романтичное по определению. Я решил подтвердить их ощущения, и начал свое выступление со следующих слов:

Этот город, по которому бродишь часами, не видя ему конца и не встречая ни малейшего признака того, что где-нибудь поблизости начинается открытое поле, — такой город представляет из себя нечто совсем особенное. Эта колоссальная централизация, это скопление двух с половиной миллионов людей в одном месте умножили силы этих двух с половиной миллионов людей в сотню раз. Эти массы домов, всё плотнее и плотнее смыкающихся и под конец оставляющих лишь узенькое пространство посередине, — всё это столь величественно, столь грандиозно, что не можешь опомниться и приходишь в изумление.

Кьяромонте, сквозь свои толстые очки, вылупил на меня глаза, и начал что-то спрашивать у своих соседей по президиуму. Я их не слышал, да и вообще был занят выступлением, но итальянская мимика и жестикуляция выглядит весьма красноречивой, они явно оправдывались, дескать, «да, придурковатый, но увы, секретарь одного из округов, не могли ему отказать в выступлении, нас бы не так поняли…». А я продолжил.

Но каких жертв всё это стоило, — это обнаруживаешь только впоследствии. Только потолкавшись несколько дней по главным улицам, с трудом пробиваясь сквозь толпы людей, бесконечные вереницы транспорта, только побывав в «трущобах» мирового города, начинаешь замечать, что горожанам пришлось пожертвовать лучшими чертами своей человеческой природы, чтобы создать все те чудеса цивилизации, которыми полон их город, что заложенные в каждом из них сотни сил остались без применения и были подавлены для того, чтобы немногие из этих сил получили полное развитие и могли ещё умножиться посредством соединения с силами остальных. Уже в самой уличной толкотне есть что-то отвратительное, что-то противное природе человека. Разве эти сотни тысяч, представители всех классов и всех сословий, толпящиеся на улицах, разве не все они — люди с одинаковыми свойствами и способностями и одинаковым стремлением к счастью? И разве для достижения этого счастья у них не одинаковые средства и пути? И тем не менее они пробегают один мимо другого, как будто между ними нет ничего общего, как будто им и дела нет друг до друга, и только в одном установилось безмолвное соглашение, что идущий по тротуару должен держаться правой стороны, чтобы встречные толпы не задерживались; и при этом никому и в голову не приходит удостоить остальных хотя бы взглядом. Это жестокое равнодушие, эта бесчувственная обособленность каждого человека, преследующего исключительно свои частные интересы, тем более отвратительны и оскорбительны, что все эти люди скопляются на небольшом пространстве. И хотя мы и знаем, что эта обособленность каждого, этот ограниченный эгоизм есть основной и всеобщий принцип нашего современного общества, всё же нигде эти черты не выступают так обнажённо и нагло, так самоуверенно, как именно здесь, в сутолоке большого города. Раздробление человечества на монады, из которых каждая имеет свой особый жизненный принцип, свою особую цель, этот мир атомов достигает здесь своего апогея.

Те из моих читателей, кто все же начитан – а я надеюсь, таковые есть – должны были понять, что вышеприведенные строки принадлежат не мне. Я намеренно пропустил все упоминания о конкретном городе, чтобы запутать своих товарищей. А я ведь чувствовал сотни насмешливых взглядов в партере.

Итак, я выдержал многозначительную паузу, оторвал глаза от своих бумажек, решительно посмотрел на аудиторию и произнес:

Так писал в 1845 году Фридрих Энгельс в своей книге «Положение рабочего класса в Англии», и было ему тогда 25 лет, наш ровесник…

Как они все поникли, потупили взор! Какое же внутреннее удовлетворение я почувствовал в тот момент! Ведь против Энгельса не попрешь…

Прошло почти сорок лет, каким образом мне тогда удалось связать эту цитату с главной темой моего выступления, я уже запамятовал. Но тему как таковую – очень хорошо помню, тем более, что мнения своего я и по сей день не изменил.

Объяснимся. Относительно состава Италии в НАТО у партии в те годы была своеобразная позиция, в отличие от времен Тольятти, в пятидесятые и шестидесятые годы: все равно нам «их» (правящую сорок лет подряд ХДП, христианско-демократическую партию) не победить, лучше данный вопрос вообще не поднимать. А я был и есть категорически против: если не выражать искренне собственную позицию, то чем ты отличаешься от своих оппонентов? Так я и заявил, да еще и присвоив себе слова Булгаковского Понтия Пилата в адрес Каифы: тесно мне стало с Вами, товарищи! И я знаю, что говорю и где говорю. Не будет Вам отныне покоя!

Жестикуляция Кьяромонте изменилась в корне: он явно послал лесом моих руководителей в президиуме и упомянул меня очень нехорошими словами. Как было сказано, девять лет спустя итальянской компартии, набиравшей треть голосов на выборах, не стало. Увы, я опять-таки оказался прав.

Моральный вопрос, и не только

Интервью Энрико Берлингуэра с Эудженио Скальфари, директором газеты La Repubblica, 28 июля 1981 года. «Партии стали машинами власти»

«Партии больше не занимаются политикой», - говорит Энрико Берлингуэр. «Партии выродились, и оттуда все недуги Италии».

Закончилась ли страсть?

Для нас, коммунистов, страсть не закончилась. Но для других? Я не хочу выносить суждения и топтаться в чужом доме, но факты есть, и они на всеобщем обозрении. Сегодняшние партии - это прежде всего машины власти и лоббирования: малые или мистифицированные знания о жизни и проблемах общества и людей, идей, идеалов, немногочисленных или расплывчатых программ, чувств и гражданской страсти - ноль. Они управляют интересами, самыми разными, самыми противоречивыми, иногда даже сомнительными, однако без какой-либо связи с возникающими человеческими потребностями и необходимостями, либо искажающими их, не преследуя общего блага. Их собственная организационная структура в настоящее время соответствует этой модели, и они больше не являются организаторами людей, формирований, которые способствовали бы их гражданскому созреванию и инициативе: они скорее являются федерациями течений, камарильями, у каждого из которых есть «начальник» и «замначальника». Геополитическая карта партий состоит из названий и мест. В Христианско-Демократической Партии - это: Бисалья в Венето, Гава в Кампании, Латтанцио в Апулии, Андреотти в Лацио, Де Мита в Авеллино, Гаспари в Абруццо, Форлани в Марке и так далее. Но у социалистов, более или менее, то же самое, а у социал-демократов еще хуже...

Вы недавно сказали мне, что вырождение сторон является основной точкой итальянского кризиса.

Это то, что я думаю.

По какой причине?

Партии оккупировали государство и все его институты, начиная с правительства. Они заняли местные власти, учреждения социального обеспечения, банки, государственные компании, учреждения культуры, больницы, университеты, государственное телевидение и некоторые крупные газеты. Например, сегодня существует опасность того, что крупнейшая итальянская газета, Corriere della Sera, попадет в руки той или иной партии или одной из ее группировок, но мы не позволим такому большому органу печати, как Corriere, подвергнуться такому бесславному концу. Короче говоря, все уже разделено и распределено, либо хотелось бы разделить и распределить. Результат впечатляющий. Все «операции», которые призваны выполнять различные институты и их нынешние лидеры, рассматриваются в основном в зависимости от интересов партии, или группировки, или клана, благодаря которому они получили данный пост. Банковский кредит предоставляется, если он полезен для этой цели, если он обеспечивает преимущества и отношения с клиентами; дается административное разрешение, присуждается контракт, назначается председатель, финансируется лабораторное оборудование, если бенефициары проявляют лояльность по отношению к стороне, которая приобретает эти преимущества, даже если это только вопрос признания.

Вы описываете картину итальянской реальности, из-за которой мороз продирает по коже.

А вы думаете, это не соответствует ситуации?

Я должен признать, г-н секретарь, что это в значительной степени реалистичная картина. Но я хотел бы спросить вас: если итальянцы переносят такое положение вещей, это признак того, что они принимают это или не замечают этого? В противном случае вы бы давно пришли к власти в стране.

Вопрос сложный. Позвольте мне ответить вам подробно. Прежде всего: многие итальянцы, на мой взгляд, хорошо осведомлены о позорных спекуляциях в ущерб государству, о злоупотреблениях, фаворитизме, дискриминации. Но большинство из них - шантажируется. Они получили выгоды (возможно, причитающиеся, но получены только по каналам партий и их течений), или они надеются получить их, или они боятся больше их не получать. Хотите подтверждение того, что я говорю? Сравните голоса, которые итальянцы дали по случаю референдумов и выборов нормальных политических и административных выборов. Голосование на референдумах не подразумевает одолжения, не связано с отношениями с клиентами, не затрагивает и не мобилизует кандидатов и интересы частных или партийных групп. Это абсолютно свободный голос от такого рода условий. Что ж, как в 74 году на референдуме о расторжении брака, так и тем более в 81 году об аборте, итальянцы представили образ очень свободной и современной страны, они проголосовали за прогресс. На севере, как на юге, в городах, в сельской местности, в буржуазных кварталах, как и среди рабочих и пролетариев. На политических и административных выборах картина меняется даже через несколько недель.

Позвольте мне перейти к другому вопросу, г-н секретарь: вы должны были победить давным-давно, если все выглядит так, как вы описали.

В определенном смысле, наоборот, может даже показаться необычным тот факт, что такая партия, как наша, которая решительно идет против нынешней тенденции, сохраняет множество согласий и даже усиливает их количество. Но, полагаю, я знаю, что вы думаете: так как мы заявляем, что мы «другая» партия, не как остальные, итальянцы боятся этой несхожести.

Да, это так, я действительно думаю о вашем признанной расхожести. Иногда вы говорите об этом, как будто вы марсианин или миссионер в стране неверных, а люди настороже. Вы хотите четко объяснить, из чего состоит ваше различие? Стоит ли бояться этого?

У кого-то, да, есть причина бояться этого, и вы понимаете, о ком я говорю. Для четкого ответа на ваш вопрос я перечислю очень простые моменты, из которых состоит наше отличие, поэтому я надеюсь, что больше не будет места для недопонимания. Во-первых, мы хотим, чтобы партии перестали оккупировать государство. Партии должны, как говорится в нашей Конституции, способствовать формированию политической воли нации; и это они могут сделать не занимая все более крупные части государства, все более многочисленные центры силы в каждой области, а интерпретируя массовые потоки мнений, организуя чаяния людей, демократически контролируя работу институтов. Вот первая причина нашего разнообразия. Вам кажется, что итальянцы должны нас бояться?

Вот мы и подошли ко второму разнообразию.

Мы считаем, что с этими привилегиями следует бороться и уничтожать их, где бы они ни скрывались, что необходимо защищать бедных и маргинальные слои населения, находящиеся в неблагоприятном положении, и предоставлять им голос и конкретную возможность принимать решения и менять свои условия, определенные социальные потребности и игнорируемые сегодня люди должны иметь приоритет перед другими, должны быть вознаграждены профессионализм и заслуги, должно быть обеспечено участие каждого гражданина в общественных делах.

Господин Берлингуэр, все так говорят.

Да, но ни одна из правительственных партий не делает этого. У нас, коммунистов, шестидесятилетняя история за спиной, и мы показали, что преследуем эти цели, и относимся к ним серьезно. Мы были в тюрьме с рабочими; мы пошли в горы с партизанами; мы были в бараках с безработными; мы были с женщинами, с маргинальным пролетариатом, с молодежью; мы управляем некоторыми муниципалитетами, определенными регионами, управляем честно, мы были там.

Не вы одни.

Это правда, но больше всего мы. И давайте перейдем к третьему различию. Мы считаем, что тип капиталистического экономического и социального развития вызывает серьезные искажения, огромные социальные издержки и разницу, огромные потери богатства. Мы не хотим следовать моделям социализма, которые были достигнуты до сих пор, мы отвергаем жесткое и централизованное планирование экономики, мы думаем, что рынок может поддерживать важную функцию, что индивидуальная инициатива незаменима, что у частного бизнеса есть свое пространство и сохраняет важную роль. Но мы убеждены, что все эти реальности внутри капиталистических форм - и, прежде всего, сегодня - под руководством системы, сосредоточенной на ХДП, - больше не срабатывают, и поэтому мы можем и должны обсудить, как преодолеть капитализм, понимаемый как механизм, как система, так как сегодня он создает растущие массы безработных, маргинальных, эксплуатируемых. По сути, здесь кроется причина не только нынешнего экономического кризиса, но и явлений варварства, распространения наркотиков, отказа от работы, недоверия, скуки, отчаяния. Это преступление - иметь такие идеи?

Я не вижу большой разницы по сравнению с тем, что может думать убежденный европейский социал-демократ. Но вам кажется преступлением сравнивать себя с социал-демократом.

Ну, существенная разница существует. Социал-демократия (я имею в виду серьезную, конечно) всегда очень заботилась о рабочих, профсоюзных работниках и мало или никак о маргиналах, подпролетариате, женщинах. Фактически, теперь, когда древние границы капиталистического развития, которые допускали социал-демократическую политику, были исчерпаны, теперь, когда проблемы, которые я упомянул, вспыхнули на всем капиталистическом Западе, есть признаки кризиса и в немецкой социал-демократии, и в английской лейбористской партии. Именно потому, что социал-демократические партии сталкиваются с неизвестными им фактами или игнорируются ими.

Значит, вы серьезная социалистическая партия...

...в смысле, что мы действительно хотим построить социализм...

Вы огорчены, вы беспокоитесь, что Итальянская Социалистическая Партия посылает сигналы буржуазным слоям общества?

Нет, меня это не беспокоит. Средние классы, производительная буржуазия являются важными слоями страны, и их политические и экономические интересы, когда они законны, должны быть адекватно защищены и представлены. Мы тоже это делаем. Если эти социальные группы передают часть своих голосов светским партиям и ИСП, отказавшись от традиционной христианской демократической опеки, можно лишь радоваться, но есть одно условие: благодаря этим новым голосам ИСП и светские партии демонстрируют, что они знают, как разрабатывать политику и осуществлять программы, которые действительно наносят реальные и глубокие изменения в отношении прошлого и настоящего. Если, с другой стороны, это просто передача клиентуры для консолидации под новыми ярлыками старых и нынешних отношений между партиями и государством, партиями и правительством, партиями и обществом, при вытекающих вредных способах управления и администрирования, то я не вижу, чем мы и страна должны быть удовлетворены.

По вашему мнению, есть ли такая смена методов и политики, или нет?

Честно говоря, нет. Вы видите это? Люди это замечают? Посетите Сицилию, например: вы увидите, что произошло большое количество передачи клиентов. Я не утверждаю, что это происходит всегда и повсеместно. Но я утверждаю, что социалисты и социал-демократы до сих пор не дали никаких признаков желания начать эту реформу отношений между партиями и институтами, которая является ни чем иным, как правильным восстановлением конституционных предписаний, без которого не может начаться никакое обновление, и без которого моральный вопрос останется полностью нерешенным.

Вы несколько раз говорили, что моральный вопрос сегодня находится в центре итальянского вопроса. Почему?

Моральный вопрос не заканчивается тем фактом, что, поскольку в высших сферах политики и управления есть воры, коррумпированные и коррупционеры, мы должны их найти, осудить и посадить в тюрьму. Моральный вопрос в сегодняшней Италии - это вопрос оккупации государства правительственными партиями и их течениями, это вопрос бандитской войны, это вопрос политики и методов управления ими, которые должны быть просто преодолены и от которых следует отречься. Вот почему я утверждаю, что моральный вопрос является центром итальянской проблемы. Вот почему другие партии могут претендовать на то, чтобы быть силами серьезного обновления, только если они полностью решат моральный вопрос, перейдя к его политическим причинам. [...] Что действительно важно, так это судьба страны. Если мы продолжим в том же духе, то демократия в Италии рискует сжаться, а не расширяться и развиваться; скорее всего, она задохнется в таком застое.

Во всем западном мире, г-н секретарь, согласны с тем, что инфляция является главным врагом, которого необходимо победить прямо сейчас, и на самом деле экономическая политика всех промышленно развитых стран направлена ​​на достижение этой цели. Вы тоже того же мнения?

Я отвечу так же, как Миттеран: безработица - главная проблема для западных обществ. Два зла не следует рассматривать отдельно. Инфляция - позвольте - обратная сторона медали. Мы должны работать с одной и с другой стороны. Горе нам, если мы разобщим эту борьбу, горе нам, например, думать, что для того, чтобы укротить инфляцию, нужно заплатить цену огромного спада и безработицы, как это уже происходит в значительной степени. Мы все окажемся в гуще социальной катастрофы немыслимых масштабов.

Итальянская Коммунистическая Партия в начале 1977 года объявила о линии «строгой экономии». Мне не кажется, что рабочий класс, трудящиеся, сами ваши партийцы приветствовали ваше обращение...

Мы утверждали, что беспредельное индивидуальное потребительство приводит не только к рассеиванию благосостояния и производственным искажениям, но также к неудовлетворенности, недоумению, несчастью, и что в любом случае экономическое положение промышленно развитых стран - сталкивающееся с расширением разрыва внутри них между развитыми областями и отсталыми районами, а также с учетом пробуждения и прогресса народов бывших колониальных стран и их независимости - это больше не позволило обеспечить экономическое и социальное развитие при сохранении «потребительской цивилизации» со всеми неудачами, даже мораль, которая присуща ему. Например, распространение наркотиков среди молодежи является одним из наиболее серьезных признаков всего этого, и никто на самом деле об этом не заботится. Но мы говорили об экономии. Мы были единственными, кто подчеркнул необходимость бороться с расточительством, увеличить сбережения, сдерживать ненужное частное потребление, замедлить порочную динамику государственных расходов, подготовить новые ресурсы и новые источники труда. Мы сказали, что трудящиеся также должны внести свой вклад в эти усилия по выравниванию экономики, но что все жертвы должны быть принесены путем применения принципа строгого равенства и что цель должна состоять в том, чтобы перейти к другому типу развития и к другому образу жизни (более экономному, но также и более человечному). Таковой была наша постановка проблемы жесткой экономии и современной борьбы с инфляцией и рецессией, то есть безработицей. Мы разъяснили и разработали эти позиции на нашем 15-м съезде в марте 1979 года: нас не послушали.

А стоимость рабочей силы? Неужели об этом можно забыть?

Стоимость рабочей силы также должна быть учтена и, в целом, сдерживаться, работая в первую очередь на фронте увеличения производительности. Тем не менее, я хочу сказать вам откровенно, что, когда вы просите страну о жертвах и начинаете с трудящихся - как обычно - когда у вас за спиной стоит вопрос типа масонской лоджии П2, вас очень трудно выслушать и поверить вам. Когда вы просите жертвоприношений у людей, которые работают, вам требуется огромный консенсус, большой политический авторитет и способность ударить по дорогим и невыносимым привилегиям. Если этих элементов нет, операция обречена на поражение.

Перевод с итальянского: Марк Бернардини.

Цели социализма

Каковы были цели, ради которых возникло движение за социализм? Цель преодоления всех форм эксплуатации и угнетения человека над человеком, одного класса над другим, одной расы над другой, мужчины над женщинами, одной нации над другими нациями. А также: мир между народами, прогрессивное сближение между правителями и управляемыми, конец всякой дискриминации в доступе к знаниям и культуре.

Итак, если посмотреть на реальность сегодняшнего мира, кто мог бы сказать, что эти цели больше не действительны? Мы преодолели многие идеологические инкрустации (в том числе марксистские). Но причины, глубокие причины нашего существования - нет, они всегда есть и ведут нас к все более острым действиям в Италии и в мире.

1983 г., Энрико Берлингуэр (1922-1984), генеральный секретарь итальянской коммунистической партии (1972-1984).